» Архив материалов » №57

ЭЛИТАРНЫЙ ХАЛТУРЩИК

Считая себя серьезной альтернативой Союзу писателей России, иркутские российские писатели, возглавляемые Анатолием Кобенковым, претендуют на новизну формы, и, конечно, на новое содержание. По страницам поэтических книг, претендующих на новизну, косяком пошли образчики "форматворчества" - разорванность строфы, бессюжетность, пародирование известных стихов, отторжение гармонии классического стиха и вечных истин, которые были и остаются опорой сознания. Принижение человека, презрение к нему стало привычным. Мир сузился до разглядывания собственного пупа.

Революция сверху, протекающая в стране, вызвала многие потери - людские, территориальные, экономические. Для их оправдания понадобились новые слова. Не так давно в средствах массовой информации высмеивались определения классовой структуры советского уклада - рабочий класс, крестьянство и "прокладка" между ними - интеллигенция. Сейчас появились новые слова, соответствующие сути происходящего и прикрывающие истинное лицо "рынка". Те, кто оказался не у дел, получили название социально незащищенных, не приспособившихся. Их - миллионы. Появилось определение "средний класс", статус которого остается загадочным, непроясненным, как и его носители. А огромная армия чиновников, думцев, управителей - кто они?

По частоте упоминаний и ссылок на слово "элита" - они и есть высший класс. Таков расклад общественных групп. Уточнение смысла полюбившегося словечка помогает понять подлинную историю общества. Привилегированные слои в нем были и остаются, и долгое время им было название "господа". А слово "elite" по-французски означало: "лучшие, отборные растения или животные, по своим качествам пригодные для разведения, воспроизводства, дальнейшего размножения".

В энциклопедическом словаре Ф. Брокгауза и И. Ефрона, изданом в 1904 г., словом "элитъ" обозначается "очень красивый минерал изумрудного цвета". В словарях 90-х гг. С. Ожегова и Н. Шведова, так же, как и в словаре иностранных слов И. Васюкова, к определению лучших сортов растений и животных добавили новое толкование: "лучшие представители какой-либо части общества, группировки; люди, относящиеся к верхушке какой-либо группировки, организации (научная элита, элита политическая, элитарное учебное заведение)". В те годы даже академик Д. Лихачев заявлял, что России нужна элита. Тут все понятно, но каково же было удивление, когда раскрыла страницы "Большой советской энциклопедии" на модное ныне слово. Энциклопедия издана в 1978 году, когда о рыночной экономике речи не шло. И было еще впереди целое десятилетие - до 1989 года, когда стало ясно, что с социализмом покончено.

В обширной справке на заданную тему еще фигурируют слова о внемарксистской идеологии и элитарных теориях, но суть остается одна: на первый план выступает не животный и растительный мир, а "лучшие представители общества или какой-нибудь его части (элита рабочего класса, культурная элита и т.п.)". Крестьянская элита не предполагалась в силу векового негативного отношения к нему, начиная с Платона, Т. Мора, Кампанеллы и др. предшественников большевизма с его мечтой сделать народ пожизненным зэком. В буржуазном обществе, подчеркнуто в главном словаре тех лет, элитарные теории распространяются как особый закон, следствие "человеческой природы и технологических требований сложного производства". Марксистская социология, сказано в Большой советской энциклопедии, "показывает ненаучный характер элитарных теорий, направленных против социального равенства всех членов общества".

Вот и пригодились российскому рынку самые что ни на есть ненаучные, зоологические по направленности теории, указывающие человеку на его место. Не сумел приспособиться - стал социально незащищенным. Не принимаешь идеи мирового теневого правительства, именуемого глобализмом, получай дубину и слезоточивый газ.

Утверждение элитарных теорий пронизывает многие газеты и журналы, вышло на страницы художественных изданий. Иркутск не остался в стороне от новаций. Подбирается группа интеллектуальных рыночников, 4-5 человек, и самовыражаются они настойчиво и шумно. Главное в их творчестве - подчеркнуть свою избранность любыми средствами: пародированием известных текстов, отторжением устоявшихся нравственных ценностей, созданием своего круга единомышленников, демонстративно противопоставляющих себя - всем.

Анатолий Кобенков в книге "Осень: ласточка напела", подписанной к печати в памятном пушкинском году, провозглашает:

Пора, пора - из пушкинского года,
из нажитого строчками добра,
из суеты, из гвалта, из народа
и из тысячелетия пора.

Пародирование строк известной песни "Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой" подчеркивает не только свою особость и права на нее, но и спокойно, тихо отторгает тень великого поэта, до которого не подняться никогда, да и великое наследие предшественников, наживших, оказывается, лишь строчки добра. Это уже не первый поход против великой культуры России, всегда разделявшей участь народа, жившей его нуждами и болями.

Выйдя из народа, для кого и о чем пишет наш стихотворец? В предисловии автора подчеркивается, что книжка стала книжкой "благодаря тем немногим людям, из-за которых я чувствую себя не совсем одиноким, а порой даже счастливым. Вдохновляли поэта предприниматель Г. Сопронов, издатель В. Тененбаум, художник С. Григорьев, техред Е. Распутина, "лучший из наших редакторов Лина Иоффе и поэт Виталий Науменко". В свою очередь, издатели книги в аннотации представляют полный список регалий Кобенкова: член пен-клуба, член редколлегий журнала "День и ночь" и газеты "Зеленая лампа"; а, самое главное - А. Кобенков руководит Иркутским отделением Союза российских писателей.

Как известно, поводом для развода писателей и образования двух союзов была попытка Е. Евтушенко и его подельников ликвидировать Союз писателей после расстрела Верховного Совета. Причины выдвигались политические: письмо к народу, опубликованное в печати как предупреждение о катастрофе, солидарность с патриотическими изданиями. С ликвидацией Союза писателей не получилась. Но образовался новый - "российский". Подобные Евтушенко - хозяйчики в культуре, экономике, медицине и политике - не устают и сегодня вещать о себе. Непрерывно радио России оглашает стихи Дементьева:

Мы скаковые лошади азарта.
На нас еще немало ставят карт.
И, может быть, мы тяжко рухнем завтра,
Но это - завтра, а сейчас азарт.

Подобные откровения стали нормой, а Хакамада недавно, вслед за Окуджавой, сравнившим патриотизм с кошачьим чувством, и вслед за Черниченко, поставившим понятие патриотизма рядом с фашизмом, добавила в сокровищницу "философии" правых сил убеждение: если нечем заменить понятие, "патриотизм" - это не значит, что следует доставать из шкафов пыльные пиджаки.

Считая себя серьезной альтернативой Союзу писателей России, иркутские российские писатели претендуют на новизну формы и, конечно, на новое содержание. Предшественниками объявили полупролетарскую, полубогемную поэзию "Барки поэтов" и опыты числящих себя в ранге новаторов-постмодернистов. По страницам поэтических книг, претендующих на новизну, косяком пошли образчики "форматворчества" - разорванность строфы, бессюжетность, пародирование известных стихов, отторжение гармонии классического стиха и вечных истин, которые были и остаются опорой сознания. Принижение человека, презрение к нему стало привычным. Мир сузился до разглядывания собственного пупа.

Когда лицо дикого капитализма раскрылось сполна, стало удобным опираться на опыт иных поэтов серебряного века, которых мастерами слова можно назвать лишь по причине разрыва с традицией.

Пришлась по вкусу философия Ветхого завета язычников, "новое" понимание места художника в жизни, укрывающегося от мирских тревог в Башне из слоновой кости, как именовали дом Вяч. Иванова на Таврической улице Петербурга. А. Кобенков по-своему сориентировался на опыт Михаила Кузмина, особого постоянного насельника "башни", названной Блоком "маскарадом". Великий поэт надеялся, что Кузмин стряхнет с себя ""ветошь капризной легкости". Но она-то и пришлась ко двору ныне, когда отмежеваться от бед страны стало подвигом и доблестью.

В книге Кобенкова "Осень: ласточка напела" заметен взгляд в сторону А. Ахматовой, исповедовавшейся: "когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда". Анна Андреевна имела в виду глубокую реалистическую основу творчества, преобразующего быт и прозу жизни - в поэзию. Иное у Кобенкова в бездумном нагромождении - перечислении подробностей быта, в перечислении слов, связанных с природными явлениями; в стихах просто не отыскать поэзии и предмета вдохновения. В ст. "С оглядкой" мир, в котором у Кобенкова пребывают она и он ("и мы глядим с ней друг на друга, как юноши глядят на дев"), мир дан не в его чувственном ощущении, а в наборе слов:

Бараки, свалки, буераки,
рифмовка водки и ухи...
А в понедельник - после драки -
в бреду и в лежке лопухи...

Там пахнет щами, туалетом,
карболокой, дустом, колбасой,...
Как ты - писательским билетом,
так машет ласточка осой...

Как это все связать с итогом встречи, которая дана в финале:
Не помня зла, не слыша ругань
И темноты не разглядев...

Сравним кобенковский набор - свалок, бараков, буераков, бреда и лежки лопуха с кузминской манерой:

Вечерний сумрак над теплым морем,
огни маяков на потемневшем небе,
запах вербены при конце пира,
свежее утро после долгих бдений,

прогулка в аллеях весеннего сада,
крики и смех купающихся женщин...

и т.д., и все это ради заключительных строф:

воркуют голуби, светит солнце,
когда увижу тебя, родной город!
(1907 г.)

Как это непохоже, как далеко от блоковского ощущения надвигающейся на страну трагедии:

На непроглядный ужас жизни
Открой глаза, открой скорей,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей Отчизне.

Сходство манеры выражать мир в собственном видении у Кобенкова и Кузмина именовалось когда-то стилизаторством К. Чуковский писал: "До сих пор русские писатели бывали хорошими стилистами, но стилизаторами - никогда".

Указанный прием - набор случайных предметов, их хаотичное соединение царит во всех стихах Кобенкова, освобождая автора от душевных порывов, от глубины и правды переживания. "Почтальноы носили письма, навоз носили грузовики", "то девицы хрипели, то яблони пели, то в портвейновых паузах кресла скрипели", "вороний тупик кукарекал: - Держись", "шелест гробов" и "сотрясающий нас страх" стоят рядом со строками о дружке, который "очнулся в ангельских крыльях".

В ст., посвященном Валерию Тененбауму, за горами "сора" едва улавливаешь нехитрый смысл, а, вернее сказать, бессмыслицу:

О железные воины, нас покидающий класс
гвоздержавопитающихся,
послушных не тлену, а сплину,
о собачки, вчера подстерегшие нас,
меня и Марину.

Что это? Излюбленная игра парадоксов или удобно рифмующиеся слова "сплину-Марину"?

Видимо, воспроизводя мир предпринимателя В. Тененбаума, Кобенков нашпиговал стих "картавящими щеколдами", "заикающимися крючками", "гвоздями-занозами", "свинцовыми Полканами", "железными Феликсами" и "дождеедами".

В полном разрыве с традицией, но в современном духе даны "любовные" переживания, их беспросветная проза и бездуховность. "Приходи, - говорила одна из немногих, - у меня постель, у тебя - вино". Не сразу догадываешься, как это героиня стиха куда-то (куда?) унеслась от героя и почему она приняла его как "дворняжку"? Облик "хрипящих девиц" проступает в "потрвейновых паузах" и громе стаканов "дзынь-бряк". Они не напоминают прекрасных дам, "и пьяницы с глазами кроликов" не кричат "истина в вине". От увеселений компании соседи и кошки, "старухи и бабы" рыдали. Зато поэт из этих расставаний, ошибок, ушибок, ухабов - создавал впечатления "для души, для крыла, для пера".

На подобной лирике высоких чувств не воспитать. Что касается "сора", то, бездумно и без разбора нашпигованный в стих и там, где речь о поколении "гвоздержавопытающихся", и в интимной лирике, лишенной всякого намека на поэзию, он, сор, проявляет лишь духовную пустоту и неряшливость. Принять их как атрибут поэзии просто невозможно.

Обращение автора к элитарному читателю проявляется в использовании образов культурной памяти. Упоминаются суры Корана, Ветхий и Новый Заветы, "чресла Адама и (простите, читатель!) влагалище Евы", строчки из М. Кузмина, Харон, Стикс, Яхве, Босх, Блок, Сведенборг, Матфей и Лука, Чехов, Мольер (с их "склянками и клистирами"), Брейгели - Старший и Младший, Пьер Безухов...

Обращение к образам культурной памяти наблюдается в поэзии не так часто, потому что требует и глубокого перевоплощения в образный мир той или иной эпохи или судьбы при непременном - авторском - их видении. В данном случае их постоянное перечисление служит выражением авторской эрудиции и показателем особости его читателя. Слово обращено к избранному читателю, элитарному, своему - любимому. Он простит все: капризы моды, самовлюбленность, имитацию чувств, пошлось и пустоту, выдаваемые за многомыслие. Только вот не слишком ли много всего этого для трагических дней, переживаемых ныне?

Надежда ТЕНДИТНИК,
профессор, кандидат филологических наук,
г.Иркутск





Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта