» Архив материалов » №40

ВОЛОГОДСКИЙ СОБОР

Писателю из Санкт-Петербурга Николаю Коняеву не так давно исполнилось 50 лет. Многое вместили в себя эти годы: десятки изданных книг, сотни журнальных и газетных публикаций, большой объем общественной работы на посту руководителя, создавшего в городе на Неве общество поэтов и прозаиков, пишущих на православную тему.

Его, как и недавно ушедшего из жизни Вадима Кожинова, привлекает тема истории России, особенно малоизвестные страницы или так называемые темные пятна. Им посвящены книги "Гибель красных Моисеев", "Власов до Власова", "Русский хронограф" и др. Читая их, не можешь отделаться от мысли, что они написаны пытливым исследователем, не вылезающим из архивов, достойным летописцем, стремящемся не пройти мимо ни одного мало-мальски значимого события.

Есть у Николая Коняева и еще одна, но пламенная страсть - творчество своего знаменитого тезки Николая Рубцова. Он написал о нем две небольших книги - "Путник на краю поля" и "Вологодская трагедия". А потом, после изучения и работы над дополнительными материалами родилась еще одна, наиболее полная и глубокая - "Николай Рубцов", главы из которой печатались в журнале "Москва". Скоро эта книга должна выйти в серии "Жизнь замечательных людей".

Глеб Горбовский назвал Николая Рубцова долгожданным поэтом. В какой-то мере эти слова применимы и ко всей вологодской школе, и, перефразируя их, можно сказать: время от времени в огромном хоре русской литературы звучали голоса яркие, неповторимые. И все же - хотелось Николая Рубцова, хотелось Василия Белова. Кислородное голодание без их книг надвигалось.

Сейчас о вологодской школе написаны сотни исследований, но так до сих пор и не удается определить, в чем заключается принципиальная новизна этого литературного направления. Внимание к незаметному сельскому жителю? Стремление рассказать правду о северной деревне? Отзывчивость на болевые проблемы? Прекрасные северные пейзажи? Все это - неотъемлемые приметы вологодской литературной школы, и вместе с тем все это только частности. Главное же - в поэзии Рубцова, в сельских повестях Белова наша литература вернулась к стержневой теме древнерусской литературы - теме спасения человеком своей души; теме страданий человека, загубившего свою душу; теме поисков человеком подлинного Пути спасения... Ярко и пронзительно зазвучала эта проблематика в "Привычном деле" Василия Белова, в таинственно-волшебной рубцовской лирике. Вспомним, какой бедой обернулась для Ивана Африкановича попытка порвать связь с родиной, вырваться из родного северного пейзажа... Только что мы видели его глазами "красную луну, катящуюся по еловым верхам над зимней дорогой", вместе с ним шли "по студеным от наста полям" и, переставая ощущать себя, сливались "со снегом и солнцем, с голубым, безнадежно далеким (выделено нами. - Н.К.) небом, со всеми запахами и звуками предвечной весны...". Щемящая и пронзительная красота северной природы наполняла душу Ивана Африкановича, и она светилась этой красотой... Но вот беспутному Митьке, исполняющему в повести роль посланца враждебных миру красоты и сельского лада сил, удается соблазнить Ивана Африкановича, сманить на заработки, и, усевшись в поезд, оторвавшись от зябких осинников и щучьих заводей, как-то сразу и непоправимо превращается Иван Африканович в безбилетного гражданина Дрынова, несвязно объясняющего контролерам, что билеты и лук у Митьки, а сам Митька неизвестно где... Иван Африканович не только созерцал, но и созидал своим трудом красоту. Гражданин Дрынов - это уже и не вполне человек, а некая среднестатистическая, безликая субстанция, способная лишь к самоуничтожению... Поразительно зорко различал пути, ведущие к спасению и гибели, и лирический герой Николая Рубцова. Страшному, сопровождаемому грохотом и воем, лязганьем и свистом пути, по которому движется "Поезд", противопоставлен путь "Старой дороги", где движение осуществляется как бы вне времени: "Здесь русский дух в веках произошел, и ничего на ней не происходит". Вернее, не вне времени, а одновременно с прошлым и будущим. Эта молитвенная одновременность событий обнаруживается и в стихотворении "Видения на холме", где разновременные глаголы соединяются в особое и по-особому организованное целое... И как созвучно ощущениям "Старой дороги", "Ночи на родине" и других стихов Рубцова звучат мысли возвращающегося после неудачного бегства Ивана Африкановича, когда останавливается он возле развороченного тракторными гусеницами родничка! Родничок занимает особое место в жизни Ивана Африкановича. Он сам отыскал и расчистил его, возле родничка отдыхал с Катериной, возвращающейся из больницы с новорожденным сыном... Теперь нарушена негромкая и светлая жизнь родничка. Руками ощупывает Иван Африканович землю и ощущает ее сырость. Значит, не умер родничок, пробивается... "Вот так и душа, - думает Иван Африканович, - чем ни заманивай, куда ни завлекай, а она один бес домой просачивается. В родные места, к ольховому полю. Дело привычное".

Вопрос о том, был ли Рубцов православным человеком, выходит за пределы его биографии и принципиально важен для понимания эпохи, в которой жил поэт. С одной стороны, вся система образов поэзии Рубцова ориентирована на православие и вне его неосуществима... Но, с другой стороны, ни в одних воспоминаниях не найдем мы свидетельств воцерковленности Рубцова или хотя бы попытки воцерковиться, предпринятой им. Нет подтверждений, был ли он вообще крещен... И хотя отсутствие подобных свидетельств тоже еще ни о чем не говорит, но все-таки с очень большой определенностью можно утверждать, что ни в детдоме, ни в Тотемском лесотехникуме, ни в Приютино, ни на флоте, ни на Кировском заводе, ни будучи студентом дневного отделения Литинститута Рубцов просто не имел возможности для тайного воцерковления. Вся его жизнь протекала в общежитской открытости, и любая подобная попытка была бы если и не осуждена соседями по кубрику или общежитской койке, то по крайней мере замечена. Относительная бесконтрольность появляется в жизни Рубцова уже после исключения его из Литинститута, но даже если он и занялся тогда своим воцерковлением, это ничего не меняет в постановке нашего вопроса, ибо к этому времени вся поэзия Рубцова уже проникнута духом православия. Поэтому правильнее, на наш взгляд, говорить не о воцерковлении Рубцова, а о постижении им православия через язык, через культуру. И это принципиально важно не только для Рубцова, но и для всей деревенской литературы, и для вологодской школы в частности.

Целое тысячелетие, миновавшее с Крещения Руси, православное мировоззрение перетекало и в русский язык, формируя его лексику, синтаксис и орфографию, и в результате воздвигло Храм, оказавшийся прочнее любого каменного строения.

После своей победы в семнадцатом году, разрушая и оскверняя церкви, расстреливая священников, большевики попытались разрушить и этот храм русского православия.

В полном соответствии с планом - спрятать Россию от русских, сделать непонятной и непостижимой Русь для русских, велась реформа орфографии, интервенция птичьего языка аббревиатур, насаждение полублатного одесско-местечкового сленга... Велась ожесточенная, как и со священниками, борьба с православными корнями языка, но языковой храм выстоял. Слово Божие продолжало жить в русском языке и в самые черные для православных людей дни. Равнодушные, казалось бы, давно умершие для православия люди против своей воли поминали Бога, произносили спасительные для души слова. Попутно отметим, что с этой точки зрения вопрос о богооставленности России, муссируемый нашими "демократами", утрачивает свое однозначное толкование. Атеистическая тьма, сгущавшаяся над Россией во времена владычества ленинской гвардии и хрущевской "оттепели", так и не сумела перебороть православной светоносности русского языка. И происходило чудо. Прошедшие через атеистические школы и институты люди, отдаваясь в работе со словом живой стихии языка, усваивали и начатки православного мировоззрения.

Особенно ярко это проявилось в книге "Сельские повести" Василия Белова. Писателя сразу зачислили в группу "деревенщиков". Определение для Белова, казалось бы, неточное - он никогда не ограничивал себя сельским материалом! - и несущее в себе даже некоторый пренебрежительный оттенок, но по сути верное, если говорить о православной красоте и глубине языка, в котором живут лучшие произведения писателя.

Вспомним о моде на иконы, на туристические поездки для ознакомления с церковными памятниками архитектуры, возникшей тогда в среде городской интеллигенции. Хотя тут, как часто бывает у интеллигенции, произошло смешение интересов с главного на сопутствующее - многих привлекала не сама православная вера, а сопутствующая материальная атрибутика, - это движение своей массовостью, а главное, осознанием православия как объективной ценности явно не вписывалось в советские атеистические планы.

Возвращаясь к судьбе Николая Михайловича Рубцова, подчеркнем, что его путь к православию, пролегающий не через Церковь, а через русскую классическую поэзию, в общем-то очень типичен для литераторов, начинавших свой путь в конце пятидесятых годов. Рубцов, в силу своей необыкновенной одаренности, прошел по этому пути дальше других, но - увы! - душа его, уже открытая Богу, церковной защиты от натиска враждебных человеку темных сил не имела. Рубцов погиб... Но погиб он, открывая Путь для других, идущих следом за ним...

Николай КОНЯЕВ





Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта