» Архив материалов » №41

Писательские байки

Анатолий Байбородин

Брань, или Как я защищал Распутина

Потеха вышла, когда я был ещё студентом прохладной жизни, как меня величала мама, которая переживала, что я от учёбы и сочинительства свихнусь или сопьюсь. А такая опасность стерегла меня... И вот о ту шалую мою, вешнюю пору в Иркутске шумело совещание молодых сибирских писателей, которое закружило их, словно в хмельной, ревучей, перекатистой, омутной реке. Те, кого Бог талантом не обидел, да ещё вёрткие, прыткие, благополучно миновали перекаты и омуты, а уж тихим да бесталанным - тем досталось, хлебнули горькой водицы вдосталь.

На совещание прикатили и мои земляки, а среди них - и поэт Володя Липатов, с которым до Иркутска куролесил я в газете "Молодёжь Бурятии". Гостевали мои земляки в "Сибири", что красовалась напротив нашего университетского корпуса. И вот погожим осенним вечером я и забурился к ним на огонёк.

Робко - живые писатели! - стеснительно вошёл в номер, где обитал Володя Липатов, а там уже земляки кучкуются: дым коромыслом, вино рекой, где плавает ржавая селёдка, - закусь. Пьют сумрачно забайкальские поэты да прозаики, уже благополучно распетрушенные иркутскими писателями, что и верховодили на том совещании.

Приняли меня радушно, хотя и не усадили за стол, - некуда было, и я со скрипом притулился на краюшек липатовской кровати. Но налить налили... Опять же робко, стеснительно пью, селёдку нюхаю, и, разинув рот, слушаю, - в кои-то веки выпиваю с живыми писателями. А тут Володя Липатов выманивает меня в коридор и ведёт к Толе Кобенкову, который прославился на том совещании.

Толя, утопая в мягком кресле, купаясь в славе, смачно курил трубку, а на подлокотнике восседавала голубка, - похоже, муза. Посреди разоренного стола приманчиво топорщились две бутылки с недопитым вином.

- Проходи, старик, налей сам, выпей, - радушно пригласил Толя, но из кресла не воспрял, не покинул музу.

Володя, высокий, породисто благородный, по молодости смахивающий на Александра Блока, поклонно ссутулившись, прошёл к столу. Ну и я следом - на дармовщинку и уксус сладок. Церемонно подняв граненый стакан, словно хрустальный бокал, Володя восхитился стихами Толи Кобенкова. Выпили, и, чуя, что поэту нынче не до нас, - муза посетила, - тут же и пошли вон.

А земляки мои, непроглядные в табачном чаду, гудели, словно осы в гнезде. Кто-то уже затянул нашу родную бурятскую:

Вышла бурятка на берег Уды,
Бросила в воду унты...
Дунай, Дунай, а ну, узнай,
Где чей подарок...


А как прознали мои земляки, где мы с Володей гостили, тут же и обсмеяли стихи Толи Кобенкова. Таков уж наш брат, сочинитель... Потом наперебой стали хвалить друг друга. И чем больше пили, чем жарче орали мои земляки, вчера и сегодня в пух и прах изруганные на совещании, тем гениальнее и гениальнее становились в глазах друг друга. А когда Володя Липатов, которому крепко досталось на совещании, прочитал... почти пропел свои стихи, мужики и вовсе ошалели: дескать, куда там Марку Сергееву до таких стихов, а ещё и критику наводит; да, мол, тебе, Володя, ни один иркутский поэт в подмётки не годится. Тут еще какой-то окосевший поэт стал величать его вторым Блоком и третьим Пушкиным. Вторым он считал себя. Володя, грустно и смущенно улыбаясь, вяло сопротивлялся: дескать, ну, это уж лишнее...

За поэтами впряглись в разговор и прозаики. Один мой земляк стал костерить Валентина Распутина, в семинаре которого и завалили его повесть. - На первое обсуждение совсем не пришёл, - разорялся степной прозаик, - на второе пришёл без рукописи и говорит: "Это не рассказ и не повесть, а чёрт знает что..." А рукопись не вернул. Присвоил!.. Использовать хочет. Но я на него управу найду. Жаловаться буду... Сам-то кого пишет, барахла...

Сдруженные застольем мужики согласно поддакнули. Я уже охмелел и осмелел, а коль любил распутинскую прозу, то и заступился за Валентина Григорьевича: дескать, тебе до его таланта как до синих небес... Слова мои прозвенели как гром среди ясного дня. Опомнившись, земляки мои накинулись на меня, вроде как жалея, что угощали иркутского шпиона, которого к ним подослали выведать секреты. Кто-то поскорбел: дескать, шибко уж быстро я родину забыл, иркутянином стал. А степной прозаик вскочил на ноги и эдак грозно мне:

- А ну-ка, паря, пошли в коридор, поговорим. Я тебе покажу Распутина... Ну-ка...

- Не понукай, не запряг, - огрызнулся я и пошёл следом за ним.

Володя Липатов, кажется, хотел было нас остановить, но кто-то властно одёрнул его: дескать, пусть мужики поговорят.

Разговор наш был простой: коль оба мы уже шатко держались на ногах и не могли мутузить друг друга, то сцепились бороться, но тут же и упали. Свившись в рычащий клубок, покатились по ковровой дорожке. Дежурная по этажу, завопив "караул", побежала звать милицию.

Земляк оказался не то что сильнее меня - злее, и начал одолевать, и даже за горло ухватился. Я перепугался, но подумал, что за русскую литературу страдаю, и страх прошёл. Чтобы уж вышло из нашей литературной дискуссии, Бог знает, но, слава Господи, на шум всё же выскочили писатели и растащили нас. Хорошо хоть водой не разливали, как собак.

Да, вот и такие мордобитные дискуссии в литературе случаются, можно сказать, брани.

Как я покорял Москву

Крепко помню Всесоюзное совещание молодых писателей в Москве, где меня крепко "били". А прославились там мой добрый приятель, тигролов Толя Буйлов, - на экзотику клюнули столичные писатели, и ангарский поэт Старшов, - нужен был идейный комсомолец, рабочий-передовик. Старшову и поручили закрыть совещание; и помню, он всю ночь напролёт, не смыкая глаз и мешая нам гулять, примерял наши галстуки и зубрил речь генсеку Черненке.

Так вот, прилетел я в столицу, подле гостиницы нос к носу столкнулся со своими земляками-забайкальцами. Посиживают на крылечке, коптят небо, соображают на троих. Чтобы не прогулять в номерах всё совещание, я тут же улизнул от них. Это каким надо быть забайкальским бараном, чтобы пить в Белокаменной, когда годом да родом бываешь в ней, когда надо обежать пол-Москвы, распихать свои сочинения по издательствам и журналам, по именитым писателям. Вдруг отломится, вдруг не обломится... А то один мой приятель, забайкальский поэт, что отчебучил: прилетел в Москву на Всесоюзное совещание - честь-то какая! - и вместо того, чтобы бегать по журналам как жучка, высунув язык, и стихи распихивать, так загулял, что лишь через неделю очнулся в улан-удэнском аэропорту и долго не мог вспомнить похмельной головой, по какой нужде в Москву летал.

Смешно и грешно теперь вспоминать, как в глупые свои лета я, сибирский катанок, неотёс деревенский, покорял Москву литературную. Хотя, у кого за душой водился дар Божий (или шибко уж ловкие), те, случалось, и покоряли. В старопрежние же времена нелегко было пробиться, но если уж прошиб московские ворота, то и будешь жить, как у Христа запазухой. Но перво-наперво надо пробиться...

Так вот и я, вынырнув из захолустья, хотел было смаху влететь в столичную литературу. Полетел для почину в журнал "Сельская молодёжь", поскольку я и был сельская молодёжь. Встретил меня столичный мальчуган, пахнущий французскими духами, и, даже не усадив, стал наискося проглядывать мою рукопись. Один раз отчего-то вслух прочитал:

- Гумно... - и брезгливо сморщил напудренный нос, отчего я доспел, что он гумно путает с... ну, с этим самым, которое ему сдуру и принюхалось. Потом мальчуган встал, подошёл ко мне и, белозубо, ласково улыбаясь, пожал руку:

- Поздравляю... От радости у меня в зобу дыхание сперло, но мальчуган добавил: - С неудачей.

И всучил мне рукопись, а я его обматюгал... про себя, конечно.

***



На том же совещании присмотрел я одного модного писателя, который, "служил в журнале "Юность". Вот бы куда пробиться, пока ещё юный", - прикинул я и стал охотиться за тем писателем, скрадывать его. Однажды почти добыл его, но опередила не по летам дородная и бойкая поэтесса с Украины. Хохлушка - видная из себя и вырез чуть не до пупа, - могучей грудью прижала к стенке малорослого, лысеющего, с брюшком, "юного" писателя и, глядя на него сверху вниз пронзительно-синими глазами, пошла трандычить про свои стихи. И улыбается... Смотрю, бедный редактор уткнулся соловыми глазами в хохлушкину пазуху и уже невпопад кивает головой. Сопит одышливо. Тут деваха выудила из авоськи рукопись стихов и с игривым напором:

- Напечатаете в "Юности"?

- Напечатаем... - то ли прошептал, то ли сипло выдохнул истомлённый редактор.

Когда деваха отчалила, вертя хвостом, и я подрулил к мужику. Тот, еще не придя в сознание, путём не слушал меня, но когда я хотел было всучить ему рукопись, одыбал:

- Приносите в редакцию.

Ну, в редакцию так в редакцию... Ладно, принёс. Взял он мою папку и, зевая, отмашисто шлёпнул её на поленицу рукописей, что городилась промеж книжного шкафа и письменного стола, которые уже, похоже, были битком набиты "нетленными" сочинениями юных "гениев".

- Оставь. По почте отправим... Не обманул, месяца через два отправил: дескать, вашим рассказам не хватает рядовой грамотности, не говоря уж о литературных качествах. Может, у вас еще какая профессия есть...

***


Года через два после того совещания пропечатался я в столице, оперился и прилетел по новой покорять Москву. Схлестнулся там с одним издательским редактором, насулил он мне с три короба, и я на радостях решил его винцом отпотчевать.

По случаю рождения Есенина засиделись мы с ним допозна в тихой забегаловке; спохватились: всё, на метро я опоздал, и тогда мужик позвал к себе заночевать, - он жил поблизости. И вот, помню, я в шикарной прихожей шнурки развязываю, стихи есенинские напеваю, а мой издатель пошёл жену предупредить: дескать, принимай, жена, гостя, всё на стол мечи, что в печи. И вдруг я слышу женское шипение:

- Ты зачем этого бича привёл?!

- А что особенного?! - задиристо отвечает издатель. - Бичи тоже люди.

Хорошо, не успел я обутки снять, а посему тут же тихо отворил дверь и вылетел как ошпаренный. Иду по Москве, ночным цыганским солнцем палимый, - воистину бич бичом, - татей придорожных хоронюсь. Поймал такси, чтобы к сестре ехать, да там и рассчитаться. Не ночевать же под забором, хоть и московским.

Щука на Иркуте сглотила собаку Найду

Нынешним летом случай вышел на Иркуте, как раз против села Веденщина, где живёт Николай Кузаков, знатный рыбак и писатель. Он-то и поведал случай, который потряс мир...Закинули рыбаки невод в Иркут и вытянули щуку, что твоё бревно.

А незадолго до поимки эдакого дива переплывала речку кузаковская собака Найда. Плыла, плыла и вдруг исчезла. Только круги по воде.

- Щука,- загоревали рыбаки. - Будем выручать Найду.

Кинули невод, заудили щуку, а она аж замшела. Распороли брюхо разбойнице, и оттуда выскочила живая-невредимая Найда. Лизнула в лицо своего хозяина Николая Кузакова и стала злобно облаивать обидчицу-щуку. Шуганули Найду, взвесили добычу и ахнули - 52 килограмма, смерили длину - 180 сантиметров. Можно смело в книгу рекордов Гиннеса вписать! О дивном и загадочном путешествии собаки Найды, как ветхозаветного пророка во чреве кита, поведал Николай Кузаков в еженедельнике "Родное село", где и служил о ту пору, а следом удивительный случай перепечатала областная газета "Восточно-Сибирская правда", сообщило иркутское радио, потом - "Маяк". Сенсация облетела мир, когда об этом сказал на радиостанции "Голос Америки" иркутский журналист Валерий Хамышев. Передача о прожорливой щуке так и называлась "Патриоты в России распоясались".

И вот корреспондент "Российской газеты" Николой Савельев идет по следу события. И приводит этот след в село Веденщина, где живет словоохотливый рыбак и писатель Николай Кузаков.

- Это вы насчёт щуки? Уже полкуля писем получил. Со всей России. Интересуются люди... Пишут, мол, и крупнее бывают и не только собак глотают. А что, на Нижней Тунгуске, прямо у села Ербогачён, на моих глазах таймень корову проглотил...

- Так быстро и отклики пошли?

- Почему быстро? - удивился в свою очередь рыбак-любитель.- Ербогачёнская газета еще год назад мою заметку напечатала. Ой, времечко летит!.. Двадцать лет назад оказия со щукой вышла на Нижней Тунгуске... А нынче щуки не те, измельчала рыба.

- А как сложилась судьба вашей Найды? - спросил Николай Савельев. - Учёные заинтересовалась?

- Да не знаю, ведь собака не моя была, отцова.

- А вы сами всю эту удивительную историю видели? - Ну что вы, я тогда еще под стол пешком ходил. Это один земляк ербогачёнский рассказал: дело-то еще в тридцатых годах вышло... Он на Нижней Тунгуске и не такое вылавливал. И вот, коллега, обида какая,- огорчился Николай Кузаков,- заметку в "Родном селе" наполовину урезали. Хотите, я вашей "Российской газете" всё снова расскажу: и про мою Найду, и как её щука проглотила? У меня и заголовок есть - "Демократы обнаглели"...

- Можно, Николай Анатольевич, я поговорю с редакцией?

- А то у нас ещё случай был, как налим рыбака чуть не проглотил. Едва отбили...



Можно здесь про Gaspardo Украина узнать все.

Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта