» Архив материалов » №56

КОБЕНКОВЩИНА СЛАТЕНЬКАЯ...

Кобенков вознамерился показать творчество художника Костовского как творчество отвлеченное, живопись ради самой живописи, показать художника, исключительно пристрастного "ко всему земному", и только в силу пристрастия не могущего оторваться от живой натуры, этакого сибирского нью-импрессиониста, восторженного юношу, которому, по большому счету, безразлично, что рисовать, какого-то слюнявого интеллигентика.

Искусство - это обращение к человеческой душе. Искусство - это напоминание человеку, что он не одинок среди людей, что он не один в мире, что его мысли и чувства, радости и горести, смех и слезы не исключительны и, в той или иной мере, свойственны всем людям в любые времена. Искусство, подтверждая нравственные человеческие ценности, мировоззренческий уклад жизни народа, является одной из важнейших межвременных связей поколений.

Искусству подвластно пробуждать в человеке самые добрые движения сердца, пробуждать сострадание и, быть может, главное - способствовать единению душ. Ведь люди, при неповторимости каждого человека, в сущности, так похожи друг на друга... Похожи как "образ и подобие Божие".

К великому сожалению, как и всё в этом "лучшем из миров", искусство подвержено человеческому своеволию, своекорыстию, своемнению. Человеческое эго, пытаясь вырваться из оков закона бытия, сеет злобу, мстительность, подлость, - творит хаос, где неистовствуют древние маразматические демоны "гениальности".

Эти нехитрые рассуждения пришли мне на ум по прочтении статьи Кобенкова - Варварина об иркутском художнике Анатолии Георгиевиче Костовском под названием "Я хотел оступиться в тайну..." ("Зелёная лампа", октябрь 2001 г.).

Сладкопевный, но двусмысленный и оскорбительный не только для Костовского (по моему разумению), но и для искусства вообще, ибо ставит искусство в разряд амёбного наслаждения, этот кобенковский панегирик, извращая существо творчества большого художника, стойко вызывает во мне весьма неприятные ощущения.

Писать о произведениях живописи, как, впрочем, и вообще об искусстве, невероятно сложно. Постоянно ловишь себя на мысли о никчёмности этого занятия. Искусствовед, посягнувший раскрыть тайну творчества, дальше разбора технических приёмов живописи не идёт, дальше только то, что "сказал" сам художник своим сокровенным озарением и "сказал" так, что добавлять к "сказанному" нечто своё - просто кощунство, искажающее до противоположного смысл "сказанного" художником, смысл его произведений, смысл всего его творчества. С другой же стороны, не поделиться "услышанным" кощунственно не менее, особенно сегодня, ибо в наши дни искусство теряет своё значение, вернее, приобретает значение балласта в общем стремлении к хаосу. Искусство стало предметом эстетского наслаждения кучки искушённого, душевно скучающего в реальном мире, пресыщенного, равнодушного к чаяниям людей общества, потому что житейские проблемы этих людей ("этой страны") требуют внимания, деятельного сочувствия, участия и непременного их решения, в конце концов.

Эта кучка, эта т.н. "элита" стала единственным платёжеспособным законодателем моды в искусстве, единственным его заказчиком. Чем руководствуется эта "элита", формируя образ "современного" российского искусства, однозначно определить трудно - либо своим извращенным сознанием, либо своей патологической ненавистью к русской культуре вообще. Хотя, в принципе, это одно и то же.



Положение могли бы если не исправить, то несколько скорректировать, прояснить в сознании людей искусствоведы и критики, но и они (в большинстве) служат "элите", бесстыдной иронией и туманным словом выпрашивая у нее "вид на жительство".

В изобразительном искусстве положение усугубляется ещё и тем обстоятельством, что со школьной скамьи нас хоть как-то учат русскому языку, литературе, нас учат читать книгу, но нас совершенно не учат русскому "глазу", нас не учат смотреть и видеть картину, тем более русскую. Нас не учат "читать" живопись. А между тем живопись по силе воздействия на человека, по передаче чувств, по глубине мыслей если не превосходит литературу, то уж точно стоит вровень с ней. Можно даже добавить, что живопись даёт более, эмоциональный толчок для работы души.

Именно это не нравится маленькой интеллигентствующей кучке, возомнившей себя "элитой", не имея к тому ни малейшего основания. Элитой можно назвать только тех людей, которые есть плоть от плоти своего народа и несут в сердце своем все его печали и радости, людей, которые все свои мысли, чувства и силы отдают своему народу.

Та же маленькая, возомнившая о себе кучка есть всего лишь некая общность, громко вопящая о правах личности на похоть, при этом яростно размахивающая замызганными бумажными флажками самовыражения.

Встречая на пути настоящий народный талант, эти разрушители теряют свою разнузданную уверенность и либо облаивают его издалека, либо напускают такого словесного туману, что и нечистый ногу сломит.

Статья Кобенкова, упомянутая мною, как раз и являет собою пример такого сладкопевного туманословия.

Творчество Костовского - факт состоявшийся и, мало того, приобретающий все большее значение с каждым новым произведением художника - факт, который никак не "объехать" кобенковской "кривой кобыле" словесной эквилибристики, которая, при всей ловкости, прежде всего, показывает его (Кобенкова) хилое "элитарное" сознание, бессильное проникнуть в глубины смысла высокого искусства. Что ж, здесь можно только посочувствавать бедному поэту.

Ну и хрен бы с ним, с этим "элитарным" сознанием (явление, на мой взгляд, клиническое и исправлению не подлежит), но пудрить мозги людям - этого, простите, никак позволить нельзя! Нельзя позволить обрезать сознание читателей по куцей мерке "элитарной" кучки.

В своей статье Кобенков вознамерился показать творчество художника как творчество отвлеченное, живопись ради самой живописи, показать художника, исключительно пристрастного "ко всему земному" и только в силу пристрастия не могущего оторваться от живой натуры, этакого сибирского нью-импрессиониста, восторженного юношу, которому, по большому счету, безразлично, что рисовать. Кобенков изображает художника этаким слюнявым интеллигентиком: "Ценя нашу жизнь во всем объеме, Костовский не может удовольствоваться только ее частью: взгляд с недоверчивым прищуром ему не удается". Остается удивляться, почему художник не написал до сих пор "парок нежнейших собачьих экскрементов", как это сделал в своих стихах Кобенков, автор "нежнейшего" панегирика живописцу. А насчет "недоверчивого прищура" - что же, он, вероятно, появится "благодаря" кобенковской статье...

Но, судя по произведениям, Анатолий Георгиевич Костовский очень пристально отбирает себе натуру. Он очень чутко прислушивается к сигналам своей души. Действительно, спектр его интересов в живописи необычайно широк. В портрете он охватывает людей самых разных профессий, занятий, возрастов, что дает повод поверхностному зрителю или недобросовестному критику указывать на всеядность художника. Но люди, притягивающие творческое внимание Анатолия Георгиевича - близки ему по мировоззрению, мироощущению, по душевному складу, по внутреннему созидательному настрою, по неравнодушию к миру, интересны ему теми человеческими качествами, которые сегодня составляют дефицит нашего нездорового общества.

Любой художник, будь он самый убежденный реалист, в своих произведениях всегда говорит о себе больше, чем хотел бы, - такова особенность творчества. Сия психологическая аксиома могла бы и успокоить апологетов самовыражения, выворачивающихся наизнанку в "сублиматическом" рвении.

Нет, Анатолий Георгиевич не "слишком доверяет жизни", как пишет сладкопевец, Анатолий Георгиевич знает жизнь. Он знает ее "горбом" и своим художническим духом, которому подвластно проникать в самые глубины человеческой души, но дух его светел, и это дает ему силу выявлять на портретах "образ и подобие Божье".

В своей статье Кобенков пишет, поминая военное детство художника: "Деревня и правда спасала - картошкой, капустой, салом", и дальше: "Выходит, многие полотна Анатолия Георгиевича следует понимать как благодарение..." за "сытость души и тела". Ну, во-первых, какая уж там, в войну, сытость, когда и деревня-то чуть не загибалась от голода - мужики-то на фронте?! И потом, г-н литератор, что за мерзкое выраженьице - "сытость души"?

О ком речь? О пресыщенном сибаритствующем эстете? И еще, - одной, как Вы пишете, благодарности недостаточно для того глубокого, сокровенного понимания русской деревни, ее тружеников, ее болей, ее мудрой красоты, какое обнаруживает Костовский в своих произведениях.

Сдается мне, что Кобенков в самом деле оступился, но не в тайну творчества художника, а в собственную скудость души, или в ее сытость!

Я не хочу укорить художника, поддавшегося, по своей мягкости, доброте и с долей детской наивности, без которой и художника-то настоящего быть не может, на иезуитские уговоры зеленоламповца - сделать выставку своих работ в штаб-квартире "новоположенцев", в доме Союза Российских писателей, полагая, что искреннее творчество может что-то изменить в душах прожженных "элитарщиков". Воистину, - не иди на совет нечистивых!

В статье Кобенкова много "жемчужин" кривословия, оскорбительных, на мой взгляд, для любого мало-мальски серьезного художника. Но не будем мелочны, оставим в покое "оступившегося" - он всего лишь выразитель интересов своей "элиты".

Федор ЯСНИКОВ,
г. Иркутск





Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта