» Архив материалов » №56

К 165-летию со дня гибели А. С. Пушкина "Невольник чести..."

Эти заметки не есть очередная попытка дать творческую оценку великому гению русской литературы, "по-новому осветить" еще не осмысленные, не охваченные нами грани его изумительного, завораживающего таланта. Потому что нельзя оценить бесценное, нельзя осветить то, что само является светочем. Нам лишь бы понять, почему в нашей российской действительности выстроен и неотвратимо продолжает выстраиваться такой вот трагический ряд: Пушкин - Лермонтов - Блок - Есенин - Маяковский - Рубцов - Тальков...

Передо мной лежит подлинное и полное, без всяких изъятий и переделок, Военно-Судное дело "Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. 1837 г.". Все здесь тщательно и со скрупулезным профессионализмом систематизировано и подшито. Нечастая для нас возможность заглянуть в сокровенные тайны следственного разбирательства потрясшей всю Россию трагедии. Все в этих папках: и так называемые "Мнения", т.е. показания "Командира Кавалергардского Е.В. полка", где служил Дантес, и "Записка о мере прикосновения к сему делу иностранных лиц", и "Выписка из дела Комиссии с сентенциею", и решение "о предании Поручика Де-Геккерена Военному суду", и "Формулярные списки" на того же Дантеса, на "Полевого Инженер-Подполковника Данзаса", из "Рапорта Военного Министра в Правительствующий Сенат", а также "Высочайший приказ, состоявшийся в 20-й день Марта 1837 года", и многое, многое другое. Давайте же, чтобы погрузиться в атмосферу этого "Дела", приведем из него пространную цитату:

"...Начальник Гвардейской Кирасирской дивизии, Генерал-Адъютант Граф Апраксин находит, что хотя по случаю смерти Пушкина и отъезда заграницу виконта Д' Аршиака, бывшего секундантом со стороны Геккерена, невозможно открыть во всей подробности причин поединка, но по соображениям дела, равно документов и ответных пунктов подсудимых открывается: 1) что еще в Ноябре месяце 1836 года Камер-Юнкер Пушкин считая себя обиженным дерзким обращением с его женой Поручика Барона Геккерена вызвал его на поединок; вызов этот был принят Геккереном, но Пушкин узнав о намерении Геккерена жениться на его свояченице девице Гончаровой, сам от такового письменно отказался. Подсудимый Барон Геккерен показывает, что этот вызов был без причины, но в ответах своих сам сознается, что некоторые из его коротких писем к жене Пушкина писанные при доставлении к ней книг или театральных билетов, могли возбудить его щекотливость как мужа; следовательно не отклоняет ничем подозрений Пушкина. 2) По показанию Геккерена, с этого самого дня прерваны были между ними все отношения, кроме учтивостей; по показаниям же Подполковника Данзаса оказывается, что Пушкин объяснял при нем Виконту Д' Аршиаку, что Геккерен даже после своей свадьбы не переставал дерзким обхождением с женою его, с которой встречался только в обществе, давать повод к усилению мнения относительно как для чести Пушкина так и жены его... 3) Сверх того Пушкин имел подозрение на Нидерландского Посланника Барона Де-Геккерена в сочинении полученных им обидных писем без подписи и в распространении слухов касающихся до оскорбления чести жены его, он писал 26 числа прошлого Генваря к Посланнику письмо, коим описывая неприличные поступки его сына, вместе с тем в обидных выражениях изъяснялся о самом Посланнике, следствием чего был вызов на дуэль со стороны Поручика Геккерена..." (Орфография и пунктуация подлинника сохранены).

Все в "Деле" довольно объективно и даже, пожалуй, юридически точно. Хотя так и протестует душа: не сказано здесь ни слова о том, что погиб не кто-нибудь, а величайший гений России ("Камер-Юнкер" и все тут), что стрелял в него не заезжий ловец "счастья и чинов", а просто Поручик такой-то. Одно лишь исключение здесь для Пушкина: во всех документах, где идет о нем речь, как уже о погибшем, он именуется не "Камер-Юнкером", а "Камергером Двора Его Императорского Величества", т. е. рангом выше. Такова была этика тогдашнего чинопроизводства - лицо, вышедшее в отставку или умершее, почиталось на чин старше. Свод правил в "Табели о рангах" соблюдался в царской России неукоснительно. К примеру, получил Николай II к началу правления лишь полковничье звание, да так до конца при нем и остался, хотя по положению был "Верховным". Как тут не улыбнуться, вспомнив увешанного звездами Брежнева... Да и наши сегодняшние доброхоты Президента подполковника Путина того и гляди прямехонько двинут в маршалы... Но все это, как говорится, попутно.

Удивительное дело: как дореволюционные, так и советские исследователи жизни и творчества Пушкина, литературоведы и историки, словно сговорившись, упрощали причины его гибели и - вольно или невольно - сводили события тех трагических дней к таким вот гладко прочерченным схемам. Дореволюционная: Пушкин - великий поэт - вольнодумец, дерзкий сатирик и ревнивец в быту. Своими эпиграммами он бросил вызов высшему обществу, и оно этого ему не простило. Советская: Великий Пушкин был борцом против самодержавия; встает тема "Поэт и царь", и царь вдохновляет травлю Поэта.

И все это, мягко говоря, не совсем правда и даже совсем не правда. Конфликт Пушкина с верхушкой общества проходил по иной "линии разлома", а скрыть подлинную линию было в интересах как тогдашнего, так к нынешнего пушкиноведения.

Николай I был безусловным патриотом России, сторонником русской идеи. Но на этих же позициях стоял и Пушкин! Вспомним его гневную отповедь "клеветника России", за которую его осудила тогда чуть ли не вся "передовая часть" русского общества, все те, кто уже приучался мыслить "демократическими" категориями. Отсюда - неприятие его позиций истинного патриотизма Чаадаевым, гнев убежденного "певца свободы" (от кого? конечно же, от России) Адама Мицкевича, осуждение со стороны декабристов.

Кстати, о них, борцах за "новую, свободную Россию". Стало уже общим местом рассуждение о том, что Пушкин очень сочувствовал их движению, что, ежели бы был тогда в Санкт-Петербурге, то уж... И что декабристы не привлекли Пушника в организацию, якобы жалея его, великого поэта России, чтоб "в случае чего" не подвергнуть опасности его жизнь... Получилось так, что автор этих строк специально изучал этот вопрос (см. ст. "Что показало следствие по делу декабристов". "Русь Державная", ╧ 3, 2001). Увы, не мог тогда знать Александр Сергеевич о подлинных замыслах членов "тайных обществ". В "Обращении к Русскому народу", подготовленном заранее бароном Н. Штейнгелем, даже не содержалось таких слов, как "русский" или "народ" - просто все объявлялись "гражданами"; ни звука о Православии, а просто "свобода" отправления для всех верований, провозглашалось "уничтожение постоянной армии", военных судов, рекрутства...

Образцом государственного устройства объявлялись Северо-Американские штаты, а Россия - разделенной на 14 отдельных "держав". Вводился "институт лучших граждан" ("новых русских", что ли?), горбачевское словцо "перестройка" - из их же лексикона... Устав Союза благоденствия был целиком списан с устава масонской ложи "Тугенбунд"; подлинным "теневым" штабом восстания стал салон графини А. Лаваль, зятьями которой, к слову сказать, были посол Австрии А. Лебцельтерн и сам будущий "диктатор восстания" князь Сергей Трубецкой. Мало? Тогда еще: перед самым восстанием, "чтобы придать новую силу тайным обществам", в Петербург прибыли те самые "клеветники России", эмиссары руководимой Ф. Буонаротти венты "Свободных пифагорейцев" (агентура которых, кстати говоря, не была раскрыта ни III Отделением, ни последующими спецслужбами, включая и советские). Стоит ли удивляться, что, по свидетельству декабриста Горбачевского, "членам тайных обществ было запрещено знакомиться (т.е. "водить знакомство", общаться) с поэтом". Не потому ли, что он пришел бы в ярость, узнай о том, что готовили России тогдашние "демократы"; чего доброго, ради ее спасения пошел бы прямо к царю!

Но мы о линии "Поэт - Царь". Разве Пушкин не "горел свободой", не грезил об "обломках самовластья"? А какой поэт - не вольнодумец, не бунтарь, не живописец вдохновенных образов счастья? Зато надо всем этим витал его прекрасный призыв: "Пока свободою горим, /Пока сердца для чести живы,/ Мой друг, отчизне посвятим/ Души прекрасные порывы!". Однако он ведь и на царей замахивался! - воскликнет несогласный читатель. Вот тут-то мы и подошли к главному.

"Под Австерлицем он бежал, /В двенадцатом году дрожал..."; "Властитель слабый и лукавый, /Плешивый щеголь, враг труда, /Нечаянно пригретый славой, /Над нами царствовал тогда..." Здесь что ни слово, то прямо-таки "под дых". И все это - не о ком-нибудь, а о самом Александре Благословенном, родном брате императора Николая I. Да за такое другой "законопатил" бы... А государь после встречи с ним в Москве сказал придворным: "Я сегодня разговаривал с умнейшим человеком России..." (Да кто из окружения простит такое дерзкому "сочинителю": ведь умнейшие - это как раз они, стоящие у трона!). Объявил себя его "личным цензором" и разрешил к публикации... "Бориса Годунова", главные мысли которого: любой правитель силен лишь мнением народным, и горе всем, если "народ безмолвствует". Назначил его на придворную (высокооплачиваемую) должность - синекуру, предполагавшую лишь редкие появления при царе - зато пускай все видят: поэт "приближен", почитаем самим государем. Но должность эта камер-юнкерская унизительно мала?

Так Пушкин вообще не служил еще в придворных чинах: нельзя же прыгать через "Табель о рангах". Допустил его царь и к секретнейшим архивам государства, и ссуды немалые и безвозмездные (!) выдавал, и долги огромные пушкинские после его смерти взял на себя, и детей под особую опеку определил... а главное, понимая, что такое Пушкин для России, он взял с него слово, что тот не позволит себя втянуть ни в какие дуэли, не станет рисковать своей, такой нужной для Отечества жизнью. Все это так не похоже на "травлю"! Тем более что слово, данное царю столбовым дворянином, звучало для последнего куда как серьезно: это ведь тоже вопрос чести. К тому же дуэли царским указом официально были в России строжайше запрещены - так что насмешек общества можно было не опасаться: Пушкин дал слово самому Государю, и этим все сказано. Ведь был же прецедент: Антон Дельвиг, обвинив Бупгарина в политическом сыске и доносительстве, вызвал его на дуэль, на что тот, не приняв вызова, ответил: "Передайте барону, что я видел больше крови, чем он чернил". И никакого скандала не разразилось - посудачили, посмеялись в салонах, да тем депо и кончилось. А мы и до сих пор наслаждаемся очаровательным романсом Алябьева "Соловей мой, соловей", слова которого были написаны Дельвигом после той несостоявшейся дуэли (иначе как знать - написал бы он их?).

Так что подлинными врагами патриота-Пушкина были "западники", те самые "клеветники России", "жадною толпой стоящие у трона", а уж никак не царь. Все эти долгоруковы, строгановы, гагарины, бруновы, корфы, бенкендорфы, нессельроде, что называется, "оптом" и "в розницу" узнавали себя в ядовитейшей пушкинской оде "К вельможе", в "Моей родословной", в "Собрании насекомых"... От его желчных эпиграмм корчились и "политсыскарь" "Видок Фиглярин", и бездарнейший, но чванливый Хвостов, и пригревающий всю эту нечисть граф Аракчеев. Как отмечает Д.Д. Благоев, Пушкин в последние годы благодаря своему творчеству (его читал, над его идеями задумывался сам царь!) оказывал все большее влияние в сфере российской культуры и даже политики. А вот этого свора придворных простить Поэту уже никак не могла!

Пушкин отлично знал себе цену и понимал, откуда дует враждебный ему ветер. А вот исследователи его подвига и его драмы зачастую упорно тянут нас во второстепенные обстоятельства: кто именно состряпал тот злополучный "диплом"? почему Данзас не сумел уведомить друзей о поединке и тем самым спасти поэта? была или нет "увлечена" Натали?

Что из того, что, даже по признанию "честного Данзаса" (его лицейская кличка), Дантес, при всей "малой образованности", был по-своему остроумен и обаятелен - гвардейские офицеры, люди мало читающие, космополитические, души не чаяли в своем веселом товарище и собутыльнике? Что из того, что многие - и совершенно несправедливо - продолжают обвинять его в трусости (якобы какую-то кольчугу под мундир поддевал), что он осознанно взял на себя роль убийцы. Ради справедливости нужна здесь поправка: убийц, в вульгарном смысле этого слова, на дуэлях не бывает; Пушкин был отличным стрелком, и все это знали - даже изнемогая от страшной боли, он сумел попасть противнику точно в грудь (эх, если б он выстрелил первым!), и дело слепого случая, если пуля срикошетировала от литой пуговицы мундира, так что Дантес страшно рисковал, выйдя к барьеру.

И незачем нам лишнего на него наговаривать: его вина за то, что "не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал", и без того чудовищна, неискупима. Что из того, что Наталья Николаевна, требовавшая, чтобы Дантес прекратил свои назойливые ухаживания, не подкрепила это во всеуслышание на балу да еще пощечину бы повесе влепила - тогда уж точно путь ему в свет был бы закрыт. Не сделала, не смогла... Словно забываем мы, что была она женщиной, человеком своего времени. Светское кокетство, умение с удовольствием ловить на себе влюбленные взгляды - все это было в порядке вещей. Но ведь Пушкин любил ее и верил ей беззаветно. Не здесь, ох не здесь проходила та самая линия разлома!

Чтобы понять, почему "свету" удалось все же соорганизовать дуэль, давайте закроем глаза и представим себе такую сцену...

Придворный бал... Блеск люстр, драгоценностей, роскошь дамских платьев и пестрота мундиров... И среди этого великолепия - словно сошедшее с небес чудо: Наталья Гончарова... Вот кружится она в танце с Дантесом, вот, счастливо улыбаясь (бал ведь!), остановилась, облокотясь на руку мужа, маленького, на голову ниже ее ростом, щупленького, затянутого в свое "камер-юнкерство", который, как отмечали очевидцы, был от всего этого "зол и рычал, как тигр". И со всех сторон направлены на эту пару светские взгляды: на нее - восторженные (мужские) и завистливые (женские), на него - подлые, прожигающие, глумливые... И он их всех узнавал, этот объединенный фронт тогдашних "агентов влияния", русофобов, соглядатаев-дипломатов, весь давно опостылевший ему сонм "клеветников России"; недаром же Петр Вяземский писал: "Официальная Россия - не русская". Им мешал Пушкин как символ величия и духовности Отечества нашего. Они сами бросили ему вызов, точно найдя самое уязвимое место Поэта и Гражданина - там, где пересекались чувства его национального достоинства, родовой чести и оскорбленного человеческого самолюбия. Это было выше, чем данное царю слово, и Пушкин с не меньшей точностью выбрал цель для ответного удара. Не вина и не просчет его, что вместо посланника "перчатку поднял" его приемыш: дуэльным кодексом это не возбранялось...

Россия в лице Пушкина защитила свои честь и достоинство, Державно и грозно было ею указано Западу его место в истории. "Не успеют в Петербурге чихнуть, как с заката уже слышится: "Будьте здоровы!" - это поговорка из тех времен. "Царская Россия - жандарм Европы" - а это уже название одной из глав в советском школьном учебнике, где хоть и сквозь зубы, но признаются авторитет и роль нашей тогдашней Державы. И на все это наложилось эхо выстрела Пушкина. Национального подъема, подобного тому, который он тогда вызвал, мы не переживали, пожалуй, до Великой Отечественной и полета Гагарина и лишь как ослабленную его волну - до подвига наших спартанцев-десантников в Чечне и геройской гибели подводников "Курска".

Так что корнет Лермонтов не мог тогда в полной мере прочувствовать, что Пушкин был не "невольником чести", а самой честью нашей Державы. Осознать это предстоит нам, живущим сегодня в истерзанной и негодующей России.

...А вопрос все равно остается: как допускаем мы, русские, что люди, нам чуждые, дерзко презирающие наш "язык и нравы", весь уклад нашей общественной жизни, религию, нравственность и культуру, так нагло и открыто выбивают из наших рядов лучших из лучших?

Или мы так и не научимся извлекать уроки из нашей великой и многострадальной истории?

Валентин НИКОЛАЕВ



Недорогой сайт для компании в Сочи

Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта