» Архив материалов » №40

ДОБРО ОДОЛЕЕТ ЗЛО

Крестьяне

Когда Владимир помянул свою деревенскую родню, мы вольно - ли, невольно - поразмыслили о нашем крестьянстве...

- Я прожил в глухоманном забайкальском селе лет двадцать, - напомнил я Владимиру, - и потому у меня повести, рассказы и очерки о русской деревне, о крестьянстве, о природе. Но и ты, Владимир, хоть и горожанин, иркутянин, а и в твоей живописи так явственно ощущается крестьянское, природное. Вот, скажем, портрет Александра Никифорова, поэта из качугского села Козлово, за который ты, кстати, получил губернскую премию Вычугжанина. Санька Никифоров - потешный мой приятель, красивый поэт, - там как деревенский сказитель, как мужичок-лесовичок: из лохматой, рыжеватой бороды и нечесаных лохм, словно из таёжной чащобы, таинственно и синё посвечивают цветами-колокольцами его по-детски лукавые, хитромудрые глаза. И веет радостно, игриво нашей былой - песенной, обрядовой, природной - русской деревней.

Но в последние десятилетия, чего греха таить, саженьими шагами идёт обвальное, необратимое нравственное разложение крестьянства - пьянство, драки, а теперь от безработицы, нищеты - ещё и воровство и грабеж. Скот воруют. В кои веки это было видано. У моего деревенского знакомца даже дойную козу украли, осиротили двух козлят... Спасение русских крестьян теперь не только в возвращении к земле, к своему хозяйству (теперь уже предпочтительно к общинному, кооперативному), но, перво-наперво, в их возвращении в колыбель Русской Православной Церкви, теперь единственно способной оздоровить крестьянские души, наладить порядок, не говоря уж о самом спасении души во имя будущей и вечной жизни. Ведь, как было говорено, крестьянин - это христианин. Жаль, правда, что сельские жители отвыкли именовать себя крестьянами, - стесняются, думают, что это унизительно. Но Россия испокон веку своего была страной крестьянской и христианской, и это было неразлитно.

- Деревня жила степенно, - соглашается Владимир. - Хватало времени и в церковь сходить, и народные праздники отметить. Хотя церковные и народные праздники не разделялись. И оттого, что у крестьян был строго заведенный ритм жизни, они и чувствовали себя уверенно, свободно, не суетились, на душе у них был покой. Никто их не терзал. Жили они самостоятельно, как в поговорке: до Бога высоко, до царя далеко. Никто их шибко-то и не трогал. Повинности исполняли, подати ли, налоги платили, как могли, и жили сами по себе, в своей общине. А когда семьи большие, много работников - вот и жили безбедно. Теперь всё поставлено с ног на голову: если семья большая, то, наоборот, не знаешь, как концы с концами свести. Хоть "матушку-репку" пой или в прорубь вниз головой.

- Как я уже, Владимир, говорил: судя по твоей судьбе, по твоей живописи - у тебя, конечно, сильные крестьянские корни. Хотя ты и вырос в городе... Но люди, которые даже потом уходили из деревни, становились рабочими, художниками, писателями, учеными, технарями, - они - вольно ли, невольно ли, но сохраняли в себе дух крестьянский. А дух этот - трудолюбие, выносливость, терпеливость, настойчивость, братчинность, любовь к Родине - подсоблял им выбиться в люди, то есть воплотить свой талант в любом добром ремесле, и даже частенько помогал так высоко восходить по служебной лестнице, как иным городским избалованным и не снилось. Взять хоть вашу семью: старший брат, морской офицер, капитан, прошёл войну, полная грудь орденов; ты - Заслуженный художник России, картины твои разошлись по всему миру... А ведь вы, как и все деревенские, не имели в городе ни влиятельных пап и мам, ни "мохнатых лап", ни даже крыши над головой. Но, видимо, именно эти тяготы житейские и душевно закаляли, а неистребимая и настырная жажда выбиться в люди продвигала вперёд по жизни и службе. Недаром же Василий Шукшин, который так на всю жизнь и остался деревенским по характеру, так и написал в "Чудике":

"Да если хотите знать, почти все знаменитые люди вышли из деревни. Как в чёрной рамке, так смотришь, - выходец из деревни. Надо газеты читать!.. Што ни фигура, понимаешь, так выходец, рано пошел работать".

Война и крапива

Послевоенный Иркутск был тихим, уютным и красивым городом. А уж Знаменское предместье, где в деревянном доме жили Кузьмины, было и вовсе как деревня, окружённая полями, ягодными, грибными лесами. Кузьмин парнишкой, бывало, вылезет из окна - вот и в тайге очутился, можно ягоды-грибы собирать. Родичи Владимира разделали мало-мальский огородишко, растили картошку, моркошку. И коровёнку держали, и свиней, и несколько коз, которых маленький Володя и пас. Без домашней животины большой Кузьминской семье было не выжить. Владимир часто вспоминает родное Знаменское предместье, двухэтажный дом-барак, где комнатушки были маленькие-маленькие, а семьи большие-большие. Спали на полу. Володя, коль ростом вышел невелик, спал под столом, да так под столом и вырос. А работать смалу приходилось от темна и до темна, наравне со взрослыми: воду носи, дрова коли, печку топи, коз паси, картошку сади, копай, и много другого по хозяйству нужно было делать-не переделать.

- А жили в войну, да и сразу после неё, холодно, голодно, - вспоминает Владимир Кузьмин. - Помню, подрядился отец одной хозяйке дров напилить. В нашем дворе жила... Взял и меня. Хотя толку с меня, недоросточка, было, конечно, мало. Только что за пилу держался... Хозяйка нас потом накормила, - работяг надо кормить. Я и понял, что отец меня для того и взял, чтобы я тоже подкормился. Пришли мы с отцом домой, а дома шаром покати. Но мать говорит облегчённо: "Ну, слава Те Господи, хоть двое сытые. Меньше печали...". У них с отцом и была-то одна печаль: как бы нас голодом не заморить. ... Владимир рассказывал про своё военное детство, а я вдруг вспомнил, как шёл он однажды с приятелем-художником по своей дачной деревеньке Баушево. Приятель возьми да и спроси:

- Ты, Вовка, как войну-то пережил? Как от голода спасался?

- А вот так, - Владимир подошёл к забору и запросто голой рукой вырвал пук крапивы. - Вот она и спасла... По теплу основная наша еда была крапива. Мы с отцом рвали, мать её парила. Как говорят, нет худа без добра и добра без худа. Несмотря на такую скудость, ребятишки, не в пример нынешним болезным, росли здоровые, выносливые. А коль много работали, то и душа взрастала здоровая, не то, что в праздности и лени.

Учились все от мала до велика

В пятьдесят втором году Владимир Кузьмин подал документы в Иркутское училище искусств. Экзаменов тогда была тьма-тьмущая: физика, химия, иностранный язык, анатомия, математика, русский, литература и, конечно, специальные: живопись, композиция, рисунок. Сейчас-то один русский сдают да специальные... Ну, значит, всё сдал. Много было нервотрепки, переживания. Вроде поступил. А тут директор училища вызывает Владимира и говорит:

- Тут у нас есть один фронтовик... А тогда, после войны, учились разом и пятнадцатилетние, и тридцатилетние, семейные, которые из-за войны и разрухи вовремя не могли обучиться.

- Так вот, значит, - директор говорит, - тут у нас фронтовик. Пусть он учится вместо тебя. А ты на будущий год приходи. Я тебя без экзаменов приму. Ну, что мог Владимир директору сказать?! Хоть и молодой был, но сознательный: проникся, - ладно, пусть старший учится. Ему семью надо кормить... И ушёл. Стал похаживать в художественную школу при училище и в рисовальный кружок, чтобы навыки не терять. Через год снова пришёл поступать. А директор, она, конечно, все забыла, закрутилась в своих делах, и пришлось Владимиру всё по новой сдавать. Был о ту пору в училище лучший струнный оркестр в городе, и все ученики повально туда ходили. Не ходили только ухом обиженные. Пришёл туда и Владимир, учился на домбре играть.

- Вот художник Шалаев, - говорит Владимир, - он мне по дяде Роману еще и родней доводится, - с нами учился, и тоже ходил в струнный оркестр. И так играл на балалайке, что даже по радио один раз выступал, в сольном концерте. Его и сейчас тронь, так и начнет играть... Были у нас и певцы. А художник Рая Бардина могла так спеть, как еще не всякая оперная певица споет... Тогда, после войны, молодые сильно тянулись к искусству. Мечтали: война кончилась, голодуху, разруху переживём, а дальше будет что-то светлое, радостное, и такая жизнь пойдет замечательная. И чтобы мы какими-то охламонами в эту жизнь пришли - не может быть такого. И все старались учиться от мала до велика. А учились на художников и пятнадцатилетние, такие, как Владимир Кузьмин, и тридцатилетние, которые им, почти подросткам, казались дедами. Столько они уже пережили, что иному нынешнему на две жизни хватит - одна война что стоила. Директор училища женщина была строгая, учеников гоняла крепко, но к дедам относилась снисходительно. Как-то в общежитие заходит, а ученики - деды училищные, - выпивают. Тут бы самое время грозе разразиться, а она им:

- Что же вы, ребята, без закуски-то выпиваете. Вот вам деньги, сходите возьмите чего-нибудь закусить. Иначе же быстро опьянеете. Учились, конечно, впроголодь. В коридоре стоял бак с кипячёной водой, к нему на цепь была прикована железная кружка. И вот на перемене ученики выходили, а в руках у кого кусок хлеба, у кого сухарь, и по очереди из одной кружки запивали. Вот и весь обед. И дальше работали. И как работали!.. Из училища выходили такие художники, каких и по России-матушке мало, а уж в Европе днём с огнём поискать. Они еще когда поступали, живописью их преподаватели восхищались. Готовые художники: вроде учить - только портить. Трудяги были редкие... Часами сидели в библиотеке, мастеров копировали - руку набивали. Кто ленивый, кто всего себя не хочет, не может отдать живописи, с таких толку мало. А Владимир и его друзья работали от зари до зари, да и ночи прихватывали. - Я как-то прикинул: зачем спать?! - вспоминал с улыбкой Владимир. - Столько во сне время даром пропадает. Дай-ка, думаю, испробую и ночами рисовать. Двое суток день и ночь пахал. А потом упал и сутки спал, как убитый. Нет, думаю, так у нас дело не пойдёт. Лучше уж выспаться - потом горы свернёшь.

Что выделило Владимира Кузьмина из числа иркутских художников? Не один лишь талант и любовь к отчему краю - это и в других художниках есть, - Кузьмин славен непостижимой работоспособностью, выносливостью и великой творческой самодисциплиной. Вот чего многим-то и не хватало, вот без чего многие дарования так и угасли в суете, в богемном хмелю и чаду, в бесплодных мечтаниях, в болтовне "за искусство", а проще говоря, в лени и беспорядочности души и судьбы.

Много воды утекло в реке Ангаре с той поры, когда ученик Владимир Кузьмин приноравливал кисть к своей душе и радостному воображению, а теперь уж сам поучает своих училищных подмастерьев:

- Нужно слишком любить... я и профессией живопись назвать не могу. Это даже не профессия, это состояние души, это дар Божий. Слишком нужно любить живопись, чтобы на холсте твоём родилось что-то путное и доброе. И пахать, пахать, пахать... Вот даже плохая погода, - вихрь крутит, а я ещё нарочно иду писать этюды. Чтобы мне всё мешало, а я преодолевал. Вот я держу холст, ветер рвёт его из рук, краской весь перемазался, но пишу. Когда всё удобно, всё хорошо - бывает, что и раскиснешь. Есть у меня даже и приметы: вот идёшь на этюды, старайся с худым человеком не встречаться, чтобы он тебе не брякнул чего-нибудь, отчего потом будешь ходить, как в воду опущенный. Какая уж тут живопись...

Лучше такого человека обойти, сберечь настроение. Перво-наперво, чтобы ты взметнул себя на такую поднебесную высоту, чтобы уж не работа была, - песня. И потом долго-долго будешь счастливым человеком. И всякие житейские невзгоды покажутся такими пустяковыми... Меня обидят, вольно ли, невольно, я беру холст и иду писать этюды. И всё как рукой снимает. И обида становится такой мелкой-мелкой, а живопись такой большой-большой...





Архив номеров: 31, 32, 33, 34, 35, 37, 40, 41, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63.

Нам пишут | Разное.


© Русский Восток Почта